19:11 

Кукла. До ультрафиолета

Егыфка
Название: Кукла. До ультрафиолета
Автор: Егыфка
Фэндом: Ориджиналы
Рейтинг: R
Категория: Гет
Жанры: Ангст, Драма, Юмор
Предупреждения: Кинк
Размер: Мини
Публикация на других ресурсах: По договорённости со мной.
Примечания автора: Повествование имеет мало связей с реальностью, так что смело можете считать это фэнтези.
Саммари:
Написано по заявке Nikki-13:
Название "Радуга чувств", хотя автор может и переименовать.
Суть: 7 цветов = 7 чувств, эмоций, т.е. на каждый цвет написать сценку, в которой бы оно (чувство) проявлялось.
Красный - боль от потери.
Оранжевый - радость.
Желтый - безысходность.
Зеленый - умиротворение.
Голубой - счастье.
Синий - беспокойство.
Фиолетовый - страсть.


Дверь распахнулась. Из коридора в тёмную комнату хлынул поток тёплого света, пьяный смех и детский плач, осветив серые стены, белый пол и стол у окна с насыщенно-багровой скатертью, погасшими красными свечками, пурпурными розами в прозрачной вазе и ласкающейся парочкой - остров эмоции в тусклом мире.
На пороге стояла маленькая девушка.
- Рей? - секунду назад он был похотью и желанием. Сейчас - растерянность и смущение. И густой малиновый румянец на щеках. - Я... я думал, ты в больнице...
Рейко делает шаг в комнату. Она становится похожей на сломанную куклу: резко наклонённая голова, безвольно висящие руки, по-детски косолапые маленькие ножки.
"Я - кукла, - Рейко делает ещё шаг. Влажное, тяжёлое дыхание вырывается изо рта опухшими облачками пара. - Со мной хорошо играть, пока я новая и рабочая. А если кукла с браком, она становится не нужна".
Ёще шаг к парочке на столе. У парня бегают глазки, девушка собралась скандалить.
- Кто она, Джо? - визгливые нотки в голосе, бордовая помада на сочных губах, алое кружевное бельё - как отлично гармонирует с его стыдом.
- Кэтрин, не на... - он хочет быть для всех хорошим. Как всегда.
"Я - просто кукла, Кэтрин. Косолапый плюшевый мишка с маленькой грудью и страшной врождённой болезнью. Со мной можно играть, когда мне полегче. В период обострения куклу проще выкинуть".
Рейко оступается, запутавшись в собственных ногах, и неуклюже падает на колени.
- Нет уж, я разберусь с этой сучкой! - Кэтрин вырывает свою пышную грудь из его ладони и, уверенно держась на каблуках, подходит к Рейко.
Туфли у неё тоже красные, как смородина.
Джонатан, кажется, любит красный цвет.
А вот Рейко его ненавидит.
Глаза застилает кровь - розовая плёнка. Не ярость.
Месть. Боль.
Рейко рычит и кидается на Кэтрин. Та вопит - истошно, нечеловечески, жутко. Как самая настоящая жертва, зачем-то нарядившаяся в цвета хищницы.
Сильная мускулистая рука отбрасывает Рейко назад. На губах у девушки соль и кислота. Кэтрин держится за прокушенное запястье.
- Рей-чан, хватит!
"Я - кукла, ты - хозяин, - Рейко подползает к узкому шкафу, достаёт потёртую джинсовую сумку. - Тебе решать, кого сегодня любить, - в сумку летят три футболки, шорты и стопка нижнего белья. - А я должна молчать, - сверху упала толстая лёгкая книга - остальное почти неделю живёт в больнице. - Нельзя ведь изменить кукле? Кукле ведь не может быть больно?"
- Ты что, жил с ней?! - Кэтрин мстит хозяину за вред, причинённый его куклой. Это правильно.
- Кэтти, нет, мы просто...
С куклами не бывает сложно.
Рейко встала с пола и на удивление легко направилась к так и не закрытой двери.
- Рей, не надо!
Порог - а за порогом свет лампочки накаливания, пьяный смех и дряхлый автобус до ставшей родной больничной палаты. Как спасительный носок для Добби. Только шагни.
Рейко переступает молча и закрывает дверь. Идущая по коридору женщина в страхе отшатывается - из-за крови на губах, неровной походки, из-за хлещущей через край боли.
С хозяином было сытней и удобней, и Рейко не против кому-то принадлежать. Лишь бы не было боли и гадкого красного цвета.
***
Белая накрахмаленная медсестра доводит Рейко до лавочки и молча уходит.
У сестры Мэри сегодня плохой день - сестра Мэри забрала на себя всю печаль Рейко и её соседки по палате, тоже плакавшей по ночам последнюю неделю. Сестра Мэри - сильный эмпат. Хорошая медсестра, несчастная женщина.
А у Рейко сегодня радостный день: солнышко слепит глаза, щекочет за ушами; яркая календула приветливо машет лепестками; пробегающая мимо слепая девочка прижимает к груди пузатый апельсин; золотые рыбки в ручье такие маленькие, юркие, и сверкают на солнце, как...
- Сестрёнка!
...Как волосы Кеичи - рыжие, слепящие, пушистые - и его открытая искренняя улыбка. Странно, ведь у Рейко волосы обычные, чёрные, а у него...
- Рей, как я по тебе скучал! - он покружил девушку в воздухе, как маленького ребёнка. - Ну, как живёшь? А я вот с Нами...
Братик Кеичи может часами рассказывать про свою невесту, их совместные путешествия, свидания. Рейко всегда завидовала брату.
- ...Вот, а она кричала, как будто я живую чупакабру в дом приволок! Всего-то маленький крысёночек, чистенький...
- Да хватит, братик, - рассмеялась Рейко, - вы с Нами-сан даже ссоритесь как хомячки.
- Что значит "как хомячки"? - недоумённо хлопнул глазами Кеичи.
- Пушистые, маленькие, дуются друг на друга, а кулачками не достают! - рассмеялась девушка, склонив голову набок. - И пыхтят забавно.
- Вот, ты к ней со всей душой, а она - хомячки... - проворчал парень и вдруг расхохотался, запрокинув голову. - Рей-чан, ты как придумаешь что-нибудь! Тебе бы книжки писать!
- Про хомячковые бои?
- Хомячьи.
- Хомячучьи!
Они снова рассмеялись, и им вторит и солнышко, и бьющийся о камни ручей, и смех больных, но довольных хороших погодой детей.
- Детские книжки, - улыбается он, - про кукол и плюшевых медведей. Ты любишь говорить про игрушки. Эй, Рейко!
Девушка улыбнулась, не показывая зубов. Незачем Кеичи знать, что его сестрёнка - кукла. Он начнёт волноваться, спрашивать глупые, ненужные вещи и таскать Рейко по врачам. Он единственный из всех знакомых не делает этого. Он единственный искренне и широко улыбается ей при встрече. Единственный, кто приносит ей радость.
- Сестрёнка, что-то случилось? Болезнь прогрессирует? - он посерьёзнел.
Небесное солнце скрылось за кудрявым облаком, будто не хотело слышать, что скажет Рейко.
- Дикция восстановилась, как обычно, через неделю, - вздохнула девушка, - а с ногами всё очень-очень плохо. Я почти не могу ходить.
- Ты какая-то бледная, - заявил Кеичи, хватая сестру за подбородок и придирчиво осматривая. - Поругалась с кем-то из старых знакомых и теперь ничего не ешь?
Старые знакомые - обычная отговорка Рейко. Незачем братику знать, что кукла ищет себе хозяина.
- Ну ничего, пройдёт, - он снова улыбается. Солнце так и не вышло, с востока к облаку подбегали тучи. - Ты сильная девочка, ты всегда справляешься.
Накрахмаленным куском облака перед беседующими возникла сестра Мэри, положила Рейко на колени папку с историей болезни и удалилась.
Кеичи схватил документы, быстро пролистал, привычно отыскивая заключение. И спал с лица.
Очень плохо, поняла Рейко. Кажется, сломанную куклу всё же придётся выкинуть.
***
- Вам удобно, госпожа Накамура?
У Рейко другая фамилия.
- Да, спасибо большое. Вы можете идти.
Девочка на соседней койке была жёлтой, как китаянка, и волосы у неё были седые - цвета топлёного молока.
Медсестра поклонилась и вышла: госпоже Накамура нужен покой, и постоянно мельтешащие женщины в грязно-белых халатах его вряд ли обеспечат. На случай, если госпоже Накамура внезапно станет хуже, к ней в палату подселили Рейко - послушную, молчаливую, спокойную и разбирающуюся в оборудовании местной больницы лучше иных механиков. Сестра Мэри даже просила Рейко сменить палату - просила, как человека. Кукла послушно кивала и милостиво соглашалась - играла с человеком в его игру.
Играй, кукла, пока есть время.
Песка в часах у тебя совсем мало.
Не у каждого человека с параличом ног есть право на жизнь - не то что у куклы.
Накамура - маленькая девочка, вряд ли есть шестнадцать - спала до обеда и капризничала по вечерам - когда приходили её родственники и толстогубый доктор, щуривший заплывшие жиром глазки и отправлявший госпожу на очередные анализы.
К Рейко давно не заходили врачи - сначала появлялись, сменялись каждые три дня, а после перевода в палату девочки Накамура забыли, бросили, оставили доживать.
"Не дуйся, Рейко, - убеждала она сама себя, - иной раз выкидывают на улицу старых собак и кошек, а ты лишь кукла, и тебя терпят. Имей хоть каплю благодарности: терпи малышку Накамура".
Девочка расспрашивала Рейко о всяких глупых вещах, которые абсолютно неважны, когда ты не можешь ходить и некому держать тебя за руку: о любимых книгах и музыке, о друзьях и брате, о смеющихся малышах за окном - и сама любила поболтать, особенно на ночь, о том, что она будет делать, когда выздоровеет - а она выздоровеет, ведь у неё богатые родители, они найдут хорошего доктора, и у госпожи Рейко (так и говорила, смешная) тоже всё будет хорошо - даже если она не встанет, живут же люди в колясках, ездят, смеются, рисуют...
Девочка Накамура с каждым днём становилась всё желтее, щёки её впадали, глаза тускнели, бледный, слабый голос затихал. Она с трудом поднимала руки, чтобы поесть - медсёстры кормили её с ложечки. Девочка очень сильно скучала по своему альбому. "Мне бы только пару жёлтых карандашей: кадмий и лимонный, - вздыхала она, - как раз хватит, чтобы рисовать всё вокруг!"
Рейко тошнило от жёлтого цвета. Какой-то умник придумал выкрасить стены палат в охристый; простыни, которые меняли каждый день у госпожи Накамура и раз в неделю у Рейко, никогда не отмывались добела - всегда оставался поганый налёт цвета пота и мочи. Солнце, доброе тёплое солнце вместо того, чтобы согревать и радовать, било по глазам пронзительными слепящими лучами, иссушало больную девочку Накамура. Малышка задыхалась и просила пить; Рейко вызывала медсестру; к просьбам хотя бы повесить шторы медперсонал оставался глух.
Да и что бы они приволокли? Такие же загаженные тряпки, рваные и рассыпающиеся на отдельные нити.
На тумбочке девочки Накамура увядали одуванчики и подсолнух: её мать считала родительским долгом таскать дочери полусгнившие цветы.
Хоть бы раз принесла апельсины - рыжие, сочные, брызжущие в глаза ещё злее и противнее солнца, упругие, как тела молодых спортсменок, - но нет, только цветы, самые плохие и старые.
То ли мать девочки была глупа, то ли лживо и подло ненавидела свою дочь.
Что богатая и капризная Накамура делала в захудалой провинциальной больнице, на которую только и хватало пособия Рейко?
Возможно (да что там, скорее всего), болезнь подкосила девочку внезапно, как и осложнение Рейко - и уже не осталось времени бежать, спасаться, искать подходящую клинику; не осталось времени смеяться и рисовать; не осталось времени жить.
Сестра Мэри, тенью скользя по коридору, с грустью шептала подружке-уборщице, что ни Рейко, ни госпожа Накамура с постелей уже не поднимутся. Рейко не могла уснуть - она слышала каждый коридорный шорох. Девочка спала, постанывала и хрипло дышала.
Им не выйти из болезненно-жёлтого кошмара. Обеим суждено рассыпаться в прах на нестиранных простынях, и только одуванчики с подсолнухом склонят над ними уродливые головы.
Безысходность и смерть - вот что такое жёлтый цвет.
Но у любого цвета есть своя длина волны.
Следующим утром коридор взорвался оглушающим грохотом туфель. Все медсёстры носили балетки, уборщицы - тапочки, доктора шаркали, будто у них самих не двигались ноги.
И вдруг - каблуки. Не шпильки; возможно, туфли мужские. Это не посетитель - рано. Тогда кто? Комиссия? Новый интерн? Смерть?..
Он ворвался в палату, сверкая кристально белым халатом - Рейко почти забыла, что значит "белый халат". На нём не было ни капли дрянной желтизны, ни капли гнили, ни куска грязи - вымытые до лёгкой пушистости чёрные волосы, гладкое лицо, белые руки с розовыми ногтями.
- Эта? - он кивнул на девочку Накамура. Сестра Мэри робко кивнула от двери.
Он скользнул тонкими длинными пальцами по лицу девочки, чуть заметно повёл носом - тоже тонким и длинным.
- Справлюсь, - небрежно фыркнул он, выпрямляясь и одёргивая халат. Он весь был тонкий и длинный - от волос до лакированных белых туфель с громкими каблуками. - Вряд ли получится достать нужные препараты за короткий срок, придётся снова алхимичить, - он потёр лоб с горизонтальными морщинами, тряхнул волосами. - А с этой что? - его взгляд упал на Рейко.
Она покраснела и вжалась в койку.
Сестра Мэри шепнула ему на ухо название страшной болезни.
- Можно поднять, - сощурился он, - понадобится операция. Возможно, две. Но я справлюсь, раз уж делать нечего.
Он подлетел к Рейко, нагнулся к самому её лицу.
У него были страшные белые глаза.
Казалось, желтизна и хворь вокруг него дрожали и растекались в стороны.
Его холодные пальцы по-хозяйски шарили по телу Рейко.
- Из тебя бы вышла отличная игрушка. - шепчет он, страшно улыбаясь.
Из него бы вышел превосходный хозяин.
А раз снова есть хозяин - всё будет хорошо, как и говорила девочка Накамура.
***
Рейко лежала на траве и смотрела вверх: на листья и переплетающиеся ветви разных деревьев. Так хорошо. Так спокойно.
- Не лежи на траве, насекомые заползут, - он выныривает из чащи, встрёпанный, с букетом трав и веток в руках.
Доктор Майк Финниган разбирался в лечебных травах не хуже, чем во врачебных справочниках и хирургическом оборудовании. Коллеги презирали его за знахарство, приверженцы народной медицины побаивались белого халата и холодных суждений, но он лечил и вылечивал, поднимал на ноги самых безнадёжных - если хотел взяться за работу. К нему настороженно относились и обычные люди - доктор Финниган мог отказаться от простого и известного науке случая, но взяться за считавшийся неизлечимым с точки зрения учёных. Болезнь девочки Накамура была ему знакома, а инвалидность Рейко зажигала в его глазах пламя азарта.
Или не только инвалидность.
Рейко об этом мечтала, сидя на траве в пригородном лесу и сортируя для доктора цветы и коренья. Когда он прикасался к ней, чтобы осмотреть, посадить в свою крохотную дребезжащую старую машину или довести до чистой опушки, Рейко смущалась и неуютно поводила плечами, а наедине с лесом или в освещённой звёздами палате Майк казался ей чудом, идеальным созданием.
Холоден? Это хорошо, куклы портятся в зной.
Нелюдим и остёр на язык? Зато он защитит себя и свои вещи от чужаков.
Странно смотрит, прожигая двойным костром чёрного зрачка и белой радужки? Пускай, это неважно, совсем!
С ним спокойно и тепло внутри - или это лес оберегает Рейко от зла? Или нет разницы между салатовой мягкой травкой на опушках, раскрывшимися шишками в обрамлении древних листьев, дождевыми червями, скользящими по чёрной земле, колючими, остролистыми кустами со сладкими ягодам, изумрудными ёлками с беличьими дуплами, корявыми вязами, жуками-короедами, писклявыми птицами, пугливыми зайчатами - между всем лесом и ним, по запаху отыскивающим верные растения, расчёсывающим волосы деревянным гребнем, пахнущим смолой и валерианой?
- Алё, Хьюстон! На плед ползком марш! - он помахал рукой перед лицом Рейко и девушка осознала, что уже не одну минуту витает в облаках: Ма... доктор Финниган успел разложить собранные растения на пледе под сенью вяза, который расстилал для Рейко, хотя девушка предпочитала более приятную на ощупь траву.
- Да, доктор Финниган, - кивнула девушка, послушно ложась рядом с пустырником и душицей.
- Не называй меня "доктор", - поморщился он, встряхивая головой и вынимая из сумки гребень. - Лучше просто по фамилии, - он схватил патлы в кулак занёс над ними расчёску, - хотя нет, лучше по имени. Просто Майк. Без всяких там... приставок.
- Вы же уважаемый человек, - по стеблю пустырника полз крохотный чёрный муравей. Рейко подставила ему палец.
- Если так приспичило, зови мастером, - фыркнул Майк, - мастер Финниган... звучит как "мастер Гэндальф", а?
Рейко не улыбнулась. Она поднесла палец к глазам и смотрела на упорно шагающего вперёд муравья.
"Вот он ползёт, и ползёт не просто так. У муравья есть цель - пусть он её не осознаёт. Наверное, муравью нужна еда. Он уверен, что мой палец - древесный сучок, на котором обязательно отыщется сочная вкуснятинка".
Рейко не шевелилась и молчала.
Рейко не дерево, но она и не живая.
"У меня нет цели, - думала она, - не стремления бежать. Я - деревянная кукла, моё место в лесу. Кажется, всё, чего мне не хватало в жизни - это тихо и умиротворённо лежать под изогнутым вязом".
Майк опустился на колени и приблизился к самому лицу Рейко; приоткрыл рот, часто дыша и пялясь на девушку своими белыми глазами.
Рейко ощутила, как стыд и страх гонят кровь к её щекам.
Майк провёл языком по её ладошке, слизал суетливого муравья и раздавил зубами хитиновый панцирь.
- Я сказал кое-кому не возиться с насекомыми, - вкрадчиво шепнул он, - тебе следует слушаться меня... Рей.
Девушка зачарованно выдохнула, забыв даже кивнуть.
"Да, хозяин".
Он встал, одёргивая рубашку.
- Как долго ты можешь стоять после двух недель лечения? - спросил Майк любимым холодным тоном.
- Пятнадцать секунд, - послушно ответила Рейко.
- Неплохо, - хмыкнул он, - думал, будет меньше. Значит, завтра проведу операцию; ещё день будешь лежать.
- А потом я встану? - лукаво улыбнулась девушка.
- А потом ты побежишь, - усмехнулся мужчина, - твоя болезнь не генетическая, что бы там ни болтали, и я смогу максимально смягчить твои приступы: вместо недельного периода обострения каждые три месяца будешь получать лёгкие нарушения дикции и координации длительностью не более суток раз в полгода-год.
Улыбка Рейко стала широкой, искренней, детской; такой, какую раньше видел только брат. Он вылечит. Он может. "Мастер Финниган" звучит как "мастер Гэндальф". Он волшебник, он чудо.
- Но для этого тебе придётся жить со мной, - продолжил он, - я не уверен, что местные увальни обеспечат тебе и регулярный приём препаратов, и нужный режим, и своевременную консультацию. Родственники есть?
- Брат, - улыбка на миг погасла - об этом хозяине Кеичи не может не узнать.
- Договоримся, - кивнул самому себе Майк, - тебе не диагностировали синдром Котара или клиническую ликантропию? Хотя бы шизофрению? Было бы логично при таком сбое нервной системы. Не считаешь себя трупиком, зайкой или ножкой кухонного табурета? Хотя...
Он нагнулся, чтобы поправить ей чёлку, и тихо договорил:
- Ты всё равно будешь моей игрушкой.
"Да, мастер Майк, - покладисто улыбнулась Рейко. - Ты самый лучший хозяин из всех, кого я видела. Я буду тебе хорошей куклой".
***
Кеичи, как ни странно, не возражал и не злился: только говорил с Майком чересчур уж серьёзно, будто принимал важное решение.
Куклу, которая пылится в углу, можно отпускать к чужим хозяевам: наиграются и вернут, заведя вместо игрушки живую женщину. А можно подарить куклу насовсем - настоящему хозяину. Разумеется, это серьёзно и важно.
У Майка был небольшой домик на берегу реки - такой же, как машина, крохотный, покоцанный, но крепкий: настоящая холостяцкая берлога, которую только заботливая и умелая женская рука может превратить в уютную норку.
Начала Рейко с того, что повесила занавески - голубые, как летнее небо, с орнаментом из белых птичек. От них веяло цветами и стиральным порошком, ароматом чистоты и счастья. Маленького счастья для починенной куклы.
Каждое утро Майк заваривал ей свои волшебные травы с самодельными наборами пряностей; Рейко готовила нехитрый сытный завтрак: кашу, омлет или рис. Майк расчёсывал ей волосы и уезжал на работу - в научный институт ближайшего города, где горбатился над своими реактивами и оперировал красноглазых крыс. Рейко подолгу стояла на дороге, маша рукой ему вслед.
Потом она садилась на велосипед (Майк говорил, что это полезно для ног) и ехала на базар - беспорядочное скопище лотков с белыми каркасами и выцветшими синеватыми тентами - за продуктами и мелочью для дома; она даже познакомилась с некоторыми торговками и такими же домашними девушками, с которыми можно обсудить цены на морковку и рыбу. В полдень Рейко любила пройтись по лесу - а в том сказочном месте у реки лес был ещё красивее, чем у клиники, но и моложе, и сквозь тонкие упругие ветви проглядывало высокое яркое небо.
К обеду возвращался Майк: весело и зло рассказывал Рейко о заносчивых аспирантах, глупой старой даме со званием профессора и надутом краснощёком начальнике. Девушка и мысли не допускала, что он где-то преувеличивает или привирает, заворожённо глядела ему в рот - всё так, только он по-настоящему занимается делом и работает над чем-то стоящим. Ведь только он помогал, пока врачи, учившиеся у старых профессоров, могли только щуриться и качать головами.
Потом Майк уходил в свой тесный душный кабинет, заставленный высоченными книжными полками и заваленный сугробами бумаг, чтобы работать над статьями и кандидатской. Рейко могла в это время сидеть рядом с ним и пришивать отлетевшие пуговицы, скреплять разрозненные листы бумаги в тонкие книжицы и сортировать по тематическим папкам, просто читать наугад взятую с полки книгу - мог попасться как медицинский справочник, так и приключенческий роман.
Иногда Майк мог бросить всё и увести Рейко гулять: вдоль реки, в тени понурившихся ив, будто тянувших ветки-руки к краю воды; по лесу, собирая красные ягоды, лопающиеся в руках, и срывая пышные цветы без запаха; а один раз они залезли в чужой сад за вишней и убегали, застигнутые хозяевами, с улюлюканьем и визгом - как подростки или дети, свободные от ответственности, бытовых забот и прочих тяжёлых мыслей.
После ужина, состоявшего в основном из рыбы (каждый раз приготовленной по-особому - Рейко старалась) и овощей, жизнь в доме замирала. Майк не сидел при свечах и керосиновой лампе до полуночи, не ходил по кабинету, выдумывая новые зель... ой, то есть препараты - после заката сил у него оставалось только на то, чтобы расстелить простыню и поцеловать Рейко на ночь. Девушка спала в другой комнате (всего в доме их было пять: три спальни, кабинет и гостиная), поэтому ночью могла незаметно выскользнуть на чердак, чтобы сквозь мутное старое окошко смотреть на звёзды: голубовато-белые, еле-еле мерцающие, стесняющиеся города, озарявшего небо на севере, и огромной серой луны. И тогда, ночью, глядя на небо, Рейко была счастлива - первый раз с той поры, когда ей было семь лет и была жива мама. Она ни о чём не думала и ничего не боялась - ей даже не нужно было мечтать.
Майк вставал ранним-ранним утром, по росе уходил в лес - ведь большинство трав набирают целебную силу именно перед рассветом - и возвращался с первыми лучами, кладя в изголовье Рейко букет из крошечных цветов со слабым ароматом свежести: аквамариновым запахом, как река под окном и небо над головой, как занавески на кухне и плитка в ванной. После этого Майка приходилось будить, чтобы он не опоздал на работу - он никогда не обижался и не обижал Рейко.
Прежние хозяева не гнушались кричать на свою куклу, бить её, вымещать на ней злость - но не Майк. Не Майк, у которого всегда был отдраен халат, начищены туфли, смазаны петли и довольна кукла. Он заплетал Рейко волосы, одевал её в красивые платья (раньше она их не носила - не для кого). Даже когда он называл её своей игрушкой и пристально смотрел в глаза, в голосе его не было ни капли яда. Счастье - найти заботливого хозяина.
Порой майку приходилось уезжать в другие города - чтобы спасать безнадёжно больных в жёлтых грязных палатах. Он пропадал, как правило, дней пять-шесть - столько ему требовалось, чтобы назначить лечение, проследить за его ходом и по необходимости внести коррективы. Рейко в эти дни устраивала генеральную уборку: выгоняла пыль изо всех щелей, протирала детский велосипед и сломанные стулья в кладовке, проветривала комнаты, стирала, отдраивала плиту и кухонный стол; она занимала себя работой, потому что ночью луна пробуждала в ней грызущую, зудящую тоску по хозяину - единственному, ненаглядному... любимому.
Куклы вроде бы не должны любить - но куклы и не могут быть счастливы или больны. Рейко сама порой принимала себя за человека - что простительно кукле с текущей по шарнирам кровью.
Майк всегда возвращался домой радостный, широко улыбался, подхватывал Рейко на руки и кружил - как раньше делал только братик.
Рейко никогда не видела его грустным.
- Я в этот раз надолго, - он закинул сумку в багажник; автомобильчик тряхнуло, - чёртова подвеска... Уезжаю за границу, полторы недели, - он улыбнулся краем рта, обнял Рейко и чмокнул в щёку, - не скучай, малыш.
Он уезжал на запад, в тёмное густое небо, укрытое тучами, которые сверкали белыми, как его глаза, молниями, нёсся навстречу серой шторе дождя.
"Как я проживу без него полторы недели? - вздохнула про себя Рейко. - Неужели он по мне..."
Майк высунул руку из окна и постукивал по крыше в такт музыке.
Не сильно он огорчался из-за расставания.
Рейко зажала рот руками.
Хозяину. Всегда. Нужна. Живая. Женщина.
***
Рейко широко распахнула окно, выходящее к реке, и вдохнула мокрый от затяжного дождя тяжёлый воздух.
Майк увёз с собой в другую страну солнце и ясное небо; взамен прилетели низкие тучи серовато-синего цвета индиго, жестокие изящные молнии и насыщенные запахами ливни.
Взгляд Рейко скользнул по реке - ультрамариновому тягучему потоку: раньше вода неслась в русле, как забавляющиеся дети, легко и свободно; сейчас она бежала, как обрюзгший старик, с трудом выдыхая и заплетаясь в собственных ногах-водоворотах.
В небе царил плотный туман, замутивший мысли и сознание, бурливший своими парами в нездоровой голове.
А главное - не дававший спокойно спать.
Свежевыстиранное бельё развевалось на ветру, топорщилось, надувалось парусами; маленький дом летел по синим волнам волочащейся к морю речки, а Рейко стояла на балконе, как капитан на мостике, и ветер спутывал её волосы, дёргал за подол и смахивал слёзы.
Можно прыгнуть прямо в тёмную воду, захлебнуться, раствориться, поплыть бесполезным куском не пойми чего вниз по течению - и никогда больше не увидеть его белых глаз.
Если он, конечно, вернётся.
"Ты плохая кукла, Рейко, - вздыхала она про себя, снимая с верёвок простыни, скатерть и занавески - её счастливые занавески, отливающие синевой, - радовалась сытной жизни у доброго хозяина, а теперь ещё и обижаешься. Даже не хватило деревянного ума позаботиться о нём".
Она обхватила корзину с бельём двумя руками и понесла в дом, смешно переваливаясь с ноги на ногу. У крыльца она остановилась вытереть разбавленный моросью пот и замерла: ведь совсем недавно, чуть меньше двух недель тому, он сидел на этом крыльце, и смеялся - с ней, с Рейко! - и держал её за руки, и смотрел в глаза. Разве она отказала бы ему тогда в чём угодно?
Девушка упала на колени и разрыдалась - второй раз за день. Дождь усилился, нетерпеливо барабаня по крыше и примораживая Рейко к холодным ступеням.
Приступ. Впервые за все месяцы в его доме.
"А вдруг он меня разлюбил, - она медленно, спотыкаясь и косолапя, двинулась по коридору. Корзина с простынями осталась на крыльце; по лицу девушки текли слёзы и сопли. - Вдруг я ему больше не нужна! Наигрался и выкинул на улицу, под дождь, в грязь! Разлюбил..."
Она повалилась на диван в гостиной - без покрывала, прямо на шершавую васильковую ткань.
"Полторы недели. Это десять дней. Максимум - одиннадцать. Сегодня двенадцатый".
Если ничком лежать на чём-нибудь удобном, никто даже не заметит, что ты больна. Конечно, если ничком лежащие среди бела дня на кроватях девушки не считаются больными.
"Он никогда не опаздывает, я помню, он специально называет срок на день больший, чтобы иметь возможность задержаться. И раньше он точно называл количество дней, не говорил "полторы недели". Значит..."
По её телу снова прошла дрожь рыданий.
"А если с ним что-то случилось, в чужой-то стране, с незнакомыми людьми; не давали пересечь границу, ограбили, убили, шантажируют... Ему там плохо, а я могу только корчиться на постели!"
Рейко подтянула колени к груди и уставилась в окно - синее, как на детском рисунке.
К вечеру приступ утих и дождь прекратился. Она вновь развесила бельё (тучки понемногу стали рассеиваться, к утру должно высохнуть).
"Напридумывала себе всякого, - вздохнула она, - в жизни столько не плакала. Он вернётся; конечно же, он вернётся, будет улыбаться... только я снова уйду. Если я даже ему не нужна..."
Той ветреной беззвёздной ночью в обшарпанном домике на берегу реки никто не ночевал; черноволосая в светлом платье бродила по лесу, собирая ядовитые сиреневато-синие цветы паслёна и сплетая из них венки. Из-за сильного волнения не спалось; она хотела решиться, решиться уйти из полюбившегося дома, от любимого хозяина, уйти до рассвета, уйти в пустоту, на улицу, чтобы вновь искать, падать на колени, плакать и уходить опять; билась в истерике, когда понимала, что вряд ли найдёт даже то, что имела у Майка; смеялась, уговаривая себя остаться: "Ни у кого не бывает абсолютного счастья, даже у людей, а ты... Но как больно!" - и снова рыдания, слёзы и нечеловечески жуткий вой, способный вселить ужас в сердце человека.
Но ни один человек не слышал и не видел её той ночью.
...вернулся утром, когда вовсю светило яркое тёплое солнце, в кронах щебетали весёлые птахи, и нашёл на крыльце ту, по которой скучал...
Рейко проснулась от пристального тяжёлого взгляда. Она лежала под простынёй на застеленном диване, расчёсанная, обнажённая и чистая. На подлокотнике сидел Майк, сосредоточенный и немного пугающий, как всегда.
- Ну? - он был почти спокоен, почти - тонкие пальцы сливались по цвету с терзаемой ими простынёй.
Раньше бы Рейко отвернулась, сжала губы, нарвалась бы на побои, и, безмолвная, терпела бы всё, но сейчас...
- Тринадцатый день, - всхлипнула она, скривив личико, - кто она? З-зачем тебе... - и снова разрыдалась, утыкаясь в вышитую подушку.
Растерянный Майк сполз по изогнутому подлокотнику на пол, и несколько минут открывал и закрывал рот, прежде чем сообразил хотя бы вытереть ей слёзы. Хотя бы простынёй.
- Вам всегда нужна живая, - прошептала Рейко, садясь и даже не пытаясь прикрыться, - всегда! А я другая, вы всегда это понимаете... Братик не понимает, а вы...
Майк сидел на корточках перед ней и всматривался в мокрые дорожки на щеках. Хоть он всегда хвастался умением достаточно быстро решать задачи, общение с противоположным полом для него оставалось на уровне высшей математики - разобраться можно, но убьёшь не одну ночь. И решение где-то здесь, неподалёку, а...
Он вдруг фыркнул, прыснул, а потом громко расхохотался.
Пришёл черёд Рейко смотреть на собеседника, как баран на новые ворота.
- Вот правду говорят, что женщинам думать вредно, - улыбнулся он, обнимая её колени и кладя на них голову, - рассуждать они не умеют, зато напридумывать горазды. Зачем бы я стал держать тебя рядом столько времени, если бы хотел бросить тебя ради другой?
- Бросить? - удивилась девушка и покачала головой. - Нет. Удобно же, когда кукла всегда под рукой, - она всхлипнула и осеклась. Первый раз она вслух призналась, кто она есть. - Ухожу я. Всегда.
- Значит, сформулируем так, - покладисто кивнул Майк, - зачем изменять, если ты из-за этого уйдёшь?
- Потому что я безвольная и бесправная вещь, - вздохнула Рейко, - вещам с людьми не изменяют.
- Идиоты, - фыркнул он, - не умеют с игрушками обращаться, а всё туда же. Зачем нужна требовательная и капризная девица, когда рядом ты?
- Но... Майк.
- А?
- Если у тебя нет живой, то... - девушка смутилась и закусила губу.
- Хотел, чтобы ты привыкла, - он поднял на неё глаза, - передержал, каюсь. Зато теперь ты не испугаешься, - и протянул к её лицу левую руку.
Рейко поняла - не испугается. Чтобы ни случилось.
Ведь рядом Майк. Значит, всё хорошо.
***
В комнате полумрак, аквамариновые шторы превращали лучи заката в таинственное фиалковое свечение, искажавшее цвет всего: и стен, и кровати, и покрытой мурашками кожи.
Фиолетовый - безумный цвет. В живой природе много его оттенков, смешений и вариаций: чёрно-колючая ежевика, почти синяя лаванда, бледно-ласковая сирень, пыльные горьковатые баклажаны; но истинный яркий цвет встретишь разве что у фиалки, ночной жрицы, потустороннего существа, так чуждого людям.
Четыреста нанометров - цвет камня-аметиста и беззвёздного неба. Идеальный для куклы.
Рейко стояла на коленях, поводя плечами от холода. Дверь была прикрыта неплотно, по полу тянуло. Руки девушки были связаны за спиной толстой грубой бечёвкой.
Майк встал с кровати и жёстко усмехнулся. Рейко опустила голову, чтобы не встречаться с ним глазами.
- Встань.
Она медленно поднялась, пошатываясь и теряя равновесие. Сквозняк грубо ласкал её обнажённую кожу, заставляя переминаться с ноги на ногу.
Майк сделал пару шагов вперёд, оказавшись вдруг слишком близко - и дело не в расстоянии. Прижал губами мочку уха, провёл языком по виску зарылся носом в волосы.
- Поцелуй меня.
Рейко нежно коснулась шеи, приникла осторожно, чтобы не задеть тонкую кожу зубами; Майк довольно фыркнул и положил руки ей на талию.
- Холодно?
Девушка быстро кивнула.
- Сейчас будет жарко, куколка, - шепнул он и стёк по её телу на корточки.
Рейко смотрела на его волосы, переливающиеся оттенками лилового. Вымытое до пушистости, касающееся плеч отражение тёмной ночи.
Майк смотрел на её ноги цвета лепестков сирени, пряные на запах. Им бы пахнуть молоком, сладостями и похотью - и принадлежать норовистым человеческим девкам. Но нет, от них веяло бадьяном и сырым дубом, и на ощупь они были крепкие - велосипед пошёл на пользу, о да.
Он провёл языком по икре, поцеловал коленную чашечку, уверенно коснулся внутренней стороны бедра и скользнул пальцами выше.
Она запрокинула голову и закусила губу.
- Ложись, - невнятно прохрипел он, - на кровать, - и пошёл закрывать дверь.
Майк развязал ей руки, аккуратно сложил бечёвку рядом и перевернул её на спину.
Он бережно взял маленькие, игрушечные ладошки Рейко и положил их себе на грудь. Точнее, на рубашку.
- Расстегни.
Девушка послушно и шустро начала работать пальчиками. Майк пожирал глазами её лицо: сосредоточенный взгляд, приоткрытый от старания рот и ни единого излишества. Только выполнение приказов и покорность. Идеально.
Он ловким движением вывернулся из рубашки и наклонился над Рейко.
- Будет больно, - он оскалился, - если что - кричи.
Он завёл её руки назад и застегнул на них розоватые наручники.
Рейко было не привыкать к таким играм, но ей никогда раньше не было так приятно. Всё, что было раньше: постоянная боль, безумное отчаяние и грязное унижение - забылось, как страшный сон. Сейчас весь мир был одной комнатой, затопленной угасающим фиолетовым светом.
- Нравится, - удовлетворённо кивнул он и приник к её груди, огладил холодными пальцами напрягшиеся соски, потёрся щекой о грудь.
Девушка тихо застонала, выгибаясь ему навстречу. Майк жарко выдохнул, дёрнулся вверх и впился в её губы.
Они целовались раньше, но совсем не так. Язык его был узким обоюдоострым кинжалом, вонзавшимся в Рейко как в расплавленное масло.
Лязгнула пряжка ремня, неприятно скрежетнув по ушам.
Девушка задержала дыхание, ожидая привычного дискомфорта.
Майк положил её руки себе на ягодицы.
А потом мысли и страхи растворились в страстном пламени сгорающего калия.
...Когда спальня погрузилась во тьму и Майк зевал, гнездясь в толстом одеяле, Рейко вдруг спросила:
- И всё сначала?
- А? - недоумённо повернулся он.
- После фиолетового снова красный, - она смотрела в потолок, - опять этот кошмарный красный.
- Физику учить надо, - Майк щёлкнул её по носу, - по кругу только планеты ходят. А после фиолетового идёт знаешь что?
Рейко повернулась к нему. Лунный свет таял у края окна, но ему хватало силы, чтобы сверкали его глаза. Невозможные, ненатуральные, белые-белые глаза.
Он наклонился близко-близко к её лицу и шепнул:
- Ультрафиолет.

@темы: писанина, братство

URL
Комментарии
2014-03-02 в 19:33 

Злостный_флегматик
Я не амбидекстр, я только учусь!
Чувак, здесь так не принято шапку оформлять.

Принято вот так:

Название: Кукла. До ультрафиолета
Автор: Егыфка
Фандом: Ориджиналы
Рейтинг: R
Категория: гет
Жанр: ангст
Размер: мини/миди, кол-во слов
Публикация:
По договорённости со мной.
Примечания автора: Повествование имеет мало связей с реальностью, так что смело можете считать это фэнтези.
Саммари:
Написано по заявке Nikki-13:
Название "Радуга чувств", хотя автор может и переименовать.
Суть: 7 цветов = 7 чувств, эмоций, т.е. на каждый цвет написать сценку, в которой бы оно (чувство) проявлялось.
Красный - боль от потери.
Оранжевый - радость.
Желтый - безысходность.
Зеленый - умиротворение.
Голубой - счастье.
Синий - беспокойство.
Фиолетовый - страсть.

2014-03-02 в 20:25 

Егыфка
Спасибо.

URL
   

Записки раскладчика клавиатуры

главная